Гл. 2: «Первые книги»

<...> [...]
В то время «Смерть в Венеции» казалась мне недостижимым образцом рассказа. Однако через несколько лет моё мнение о Томасе Манне, и его «Смерти в Венеции» в частности, резко изменилось. Это довольно занятная история, вероятно, стоит того, чтобы её рассказать. Вот как это произошло… В первые мои дни в Париже я познакомился с очень обаятельным и совершенно беспардонным человеком, которого считал гением. Его звали Джон Николс. Он был художником. Как многие ирландцы, он владел даром слова. Слушать его было исключительным удовольствием, обсуждал ли он живопись, литературу, музыку или просто нёс чепуху. У него был вкус к обличению, и, когда он приходил в ярость, на язык ему лучше было не попадаться. Как-то раз я заговорил о своём преклонении перед Томасом Манном и стал восхвалять «Смерть в Венеции». Николс отвечал мне глумливыми насмешками. В отчаянии я сказал, что принесу книгу и прочту ему эту новеллу вслух. Признавшись, что никогда не читал её, он счёл моё предложение превосходным.
Никогда мне не забыть этого опыта. Я не прочёл и трёх страниц, как Томас Манн стал трещать по всем швам. Николс, заметьте, не сказал ни слова. Но при чтении новеллы вслух в присутствии критически настроенного слушателя весь подпиравший это сооружение стрипучий механизм разоблачил себя сам. Я-то думал, что держу в руках кусок чистого золота, а оказалось, что это папье-маше. Едва добравшись до середины, я швырнул книгу на пол. Заглянув же позднее в «Волшебную гору» и «Буттенброков», я убедился, что это такая же мишура.
<...>

<...>
Чем больше я думаю об этом¹, тем больше убеждаюсь, что именно создатели энциклопедий, сами того не сознавая, приучили меня бездельничать, наслаждаясь накоплением эрудиции — глупейшим времяпровождением из всех. Чтение энцклопедий было подобно наркотику — одному из тех наркотиков, о которых говорят, будто они не причиняют вреда и не вызывают эффекта привыкания. Подобно неиспорченному, стойкому, здравомыслящему китайцу старых времён, я считаю, что принимать опиум предпочтительнее. Если хочешь расслабиться, стряхнуть с себя груз забот, стимулировать воображение — а что ещё нужно для морального духовного умственного здоровья? — то куда лучше, на мой взгляд, разумное потребление опиума, нежели наркотического суррогата энциклопедий.
<...>

¹ Имеется в виду безудержное насыщение энциклопедическими знаниями.

Гл. 1: «Они были живы и они говорили со мной»

В эссе «Книги в моей жизни» рассказывается о книгах, прочитанных в детстве, как «санкционированных к прочтению» родителями, так и взятых украдкой дома или в библиотеке. Первые переживания взрослеющего человека, уже тогда считавшего, что «он может сделать лучше» — самые яркие. Никто так не воспринимает мир во всех его проявлениях, мудрых и жестоких, как ребёнок, решивший, что для детей не должно существовать границ любопытства и познания. Не растеряв в течение жизни этот запас желания охватить весь мир, человек проживёт её захватывающе для себя и запомнится другим, дав им пример оптимизма.

Из первой главы «Они были живы и они говорили со мной»:

<...>
Что делает книгу живой? Как часто об этом спрашивают! На мой взгляд, ответ прост. Книга живёт благодаря страстной рекомендации одного читателя другому. Ничто не может задушить этот основной импульс в человеке. Несмотря на мнения циников и мизантропов, я убеждён, что человеку всегда будет свойственно стремление делиться своими глубокими переживаниями.
Книги принадлежат к числу тех немногих вещей, которые вызывают глубокую любовь. И чем лучше человек, тем охотнее делится он самыми любимыми своими сокровищами. Праздно лежащая на полке книга представляет собой впустую растраченный боезапас. Подобно деньгам, книги должны постоянно обращаться. Занимайте и давайте взаймы как можно больше — это относится и к деньгам, и к книгам! Особенно же к книгам, поскольку книги бесконечно важнее денег. Книга — не только друг, она создаёт новых друзей. Если вы владеете умной и тонкой книгой, она обогатит вас в троекратном размере.
<...>

<...>
В детском чтении есть один значительный фактор, о котором мы склонны забывать, — физическое окружение чтения. Как отчётливо через много лет вспоминается запах любимой книги, шрифт, переплёт, иллюстрации и тому подобное. Как легко определяется место и время первого прочтения. Некоторые книги ассоциируются с болезнью, некоторые — с плохой погодой, некоторые — с наказанием, некоторые — с наградой. Когда вспоминаешь эти события, внешний и внутренний мир сливаются. Такие книги, несомненно, становятся «событиями» в жизни человека.
<...>

<...>
Чтение — одно из величайших искушений для писателя, когда он занят созданием новой книги. Мне кажется, что в тот момент, когда я начинаю писать, у меня разгорается также и страсть к чтению. Вообще, вследствие какого-то извращённого инстинкта, в тот момент, как я берусь за новую книгу, меня распирает желание заняться тысячью дел — не от желания, как это часто случается, уклониться от работы. Я открыл, что могу писать и одновременно делать другие вещи. Когда человека охватывает импульс к созиданию, он становится — по крайней мере так было со мной — созидательным во всех сферах разом.
<...>

Не был готов.

Выхожу на Беляево из метро, поднимаюсь пешком по эскалатору. Вплотную к девице в джинсовой юбке высотой сантиметров 25 на следующей ступеньке стоит мужик. Завёл мобильник ей между ног, камера включена, даже лампочка освещения синим цветом горит. Никто ничего не видит или делает вид, что не видит, хотя рядом в этим пидарасом по эскалатору прошёл не я один.

Сразу не сообразил, что делать. Наверху дождался мудака (пара секунд всего, эскалатор короткий), он вышел, остановился и видимо стал сохранять запись. Подхожу и говорю, что, мол, за такие дела можно по рогам получить. В ответ: "Угу". Сказал, что в следующий раз так просто может не отделаться, в ответ то же "Угу". Похоже он был готов к этому.

Девчонку потом догнал в переходе, рассказал, что было и чтобы всё-таки вокруг смотрела в будущем; реакция наверное обычная — сделала вид, что не очень расстраивается по этому поводу, хотя было видно, что застеснялась.

Я конечно кретин, стушевался. Впервые сталкиваюсь с такой ситуацией. Повёл себя как слюнтяй. Около года или двух назад был другой случай. В том же метро, в вагоне, при входе толпы в двери один черножопый просунул руку мне в куртку к нагрудному карману. Я заметил и дал ему понять, что всё вижу. Руку он сразу убрал, развернулся и на следующей станции вышел. А всего за месяц-два до этого у товарища Mansch-а в метро вытащили всю зарплату.

То, что нельзя вести себя так аморфно, я прекрасно понимаю. Я размазня. Что можно было бы сделать в таких ситуациях? Схватить за руку вора? Вырвать телефон у извращенца и шмякнуть им об пол? Банально заехать в глаз? К этому надо быть готовым.

Купил.

MERIDA Matts TFS 100-V (2007 года) по совету Юлия.

Наверное способен.

Две самые понравившиеся книги Миллера — это сборник рассказов "Вспоминать, чтобы помнить" и греческие впечатления писателя "Колосс Маруссийский".
На мой взгляд, лучше всего у Миллера получаются люди, даже сам о себе, о своих переживаниях он рассказал просто замечательно. В первом сборнике собраны его воспоминания о встречах с людьми, которых он познакомился, путешествуя по миру. В "Астрологическом фрикасе" он рисует картину почти настоящего дурдома, когда описывает приём в доме одного популярного астролога Джеральда и приглашённых разномастных гостей, а затем в "Хэджроу-тиэтр" рассказывает о театре Джаспера Дитера, каждый член труппы которого обладал таким талантом, что способен был сам провести весь спектакль в одиночку. Рассказывая о репетиции, на которую был приглашён, он показывает игру каждого актёра, направленную на облегчение задачи другим участникам, на улучшение качества самого спектакля. Или вот короткое эссе "Хлеб насущный", где Миллер, видимо не выдержав качества подаваемой в Америке еды, на двадцати страницах едко издевается над предлагаемыми в ресторанах и рекламируемыми на каждом углу продуктами.

<...>
В Америке вино вообще не сочетается с пищей. Для переваривания еды нужны крепкие напитки — виски, джин, коктейли. Лучше всего выпить до обеда — это отвлечёт ваше внимание от дурной еды. Кровь бросится в голову, вы почувствуете возбуждение и про пищу забудете. Крепкие напитки сделают вас разговорчивым и расположенным к спору, что в свою очередь ведёт к несварению и диспепсии, метеоризму, запорам, геморрою и, в конце концов, к операционному столу. В Америке конец всегда один — нож хирурга. Купишь автомобиль — встреча с хирургом неизбежна. Найдёшь высокооплачиваемую работу — всё равно истечёшь кровью под ножом хирурга. Будешь экономить и есть в кафе-автоматах или греческих ресторанчиках (где подают американскую, а не греческую еду), познакомишься с хирургом ещё раньше. Если вы пристрастились к земле и живёте на природе, вам следует с самого начала выдернуть все зубы и вставить искусственную челюсть.
<...>

"Удивительный и неповторимый Бофорд Делани", чернокожий художник (!), живущий в квартирке под крышей дома 181 по Грин-стрит. Он "рисует картины, которые поймёт не каждый белый интеллектуал", и это "сразу переводит его в разряд дураков и фанатиков. На него начинают смотреть как на ещё одного чокнутого негра.". Перед его глазами только тёмные узкие улицы внизу под окном, баки с отбросами и сточные канавы, а с другой стороны глаз, в душе, его мир раскрашен всеми мыслимыми и немыслимыми цветами, которые только можно воспроизвести из дешёвых красок.
"Тропик Рака" я прочувствовал к самому его концу, когда, спровадив своего сорвавшегося друга в Америку и забрав у него полторы тысячи франков с обещанием отправить их его жене, на Миллера накатывает перспектива Парижа, полные карманы денег (а больше пары сотен франков в момент у него было очень нечасто) и сильнейшее ощущение произошедшего в нём перелома:

<...>
От всех этих мыслей на меня снизошёл тихий мир. Тут, где эта река так плавно несёт свои воды между холмами, лежит земля с таким богатейшим прошлым, что, как бы далеко назад ни забегала твоя мысль, эта земля всегда была и всегда на ней был человек. Перед моими глазами в солнечной дымке течёт и дрожит золотой покой, и только безумный невротик может от него отвернуться. Течение Сены так спокойно, что его замечаешь с трудом. Оно лениво и сонно, а сама Сена — точно огромная артерия человеческого тела. В той тишине, которая снизошла на меня, мне казалось, что я забрался на высокую гору и у меня появилось наконец время, чтобы осмотреться кругом и понять значение ландшафта, что развернулся внизу подо мной.
Двуногие существа представляют собой страшную флору и фауну. Издали они незначительны; вблизи — часто уродливы и зловредны. Больше всего они нуждаются в пространстве, и пространство даже важнее времени.
Солнце заходит. Я чувствую, как эта река течёт сквозь меня, — её прошлое, её древняя земля, переменчивый климат. Мирные холмы окаймляют её. Течение этой реки и её русло вечно.

Как оказалось, "Вспоминать..." является продолжением книги "Аэрокондиционированный кошмар", которую как-то не удалось пока найти в магазинах, так что мне с Генри ещё рано прощаться.

И ещё одно оставшееся после прочтения его книг ощущение — зависть. Зависть человеку, столь открытому для познания мира, смотрящему глубоко в себя, умеющему чувствовать течение жизни, окружающей его. И как везде, есть хорошая стонона и плохая. Хорошая состоит в том, что я очень рад, что где-то с год-полтора назад решил начать что-то читать. Взялся за Уэллса и осилил все двенадцать томов издания, потом перечитал По (с детства запомнились "Метценгерштейн", "Золотой жук" и самая жуткая по тому возрасту история "Низвержение в Мальстрем"), а затем взялся за Оруэлла и прочитал-таки его "Скотный двор". "1984" по силе воздействия — просто удар по почкам. Там же в аннотации к книге нашёл упоминание о Миллере.
Вот, а минус заключается в том, что после всех этих чтений стало грустнее жить. Как-то по другому стал смотреть на людей, изо дня в день, из года в год едущих в метро по своим душным конторским углам и которых волнуют только вопросы типа "как бы не завалить проект" и "подходит срок очередной выплаты по кредиту за машину, где взять денег". Смотришь на себя в отражении тёмного вагонного стекла и думаешь, чем я лучше. Хотя бы машины нет и нет словечек "как бы" и "короче" в речи, и на том спасибо.
Тем не менее что я ещё вынес из этих книг, так это оптимизм. Я ещё способен напиться без повода, способен выкинуть все деньги на какую-то безумную идею, сунуть нищей старушке на овощном рынке пять тысяч в руку, которой она предлагала моей жене купить пару туфлей её молодости, или признаться в любви женщине, которую до сих пор не могу забыть. Наверное способен.

Генри Миллер, "Колосс Маруссийский"

В завершении своей книги "Колосс Маруссийский" Миллер говорит о своём друге, греческом поэте Георгосе Кацимбалисе, для которого он и написал её. Миллер видит в Георгосе отражение всей греческой натуры, с которой он познакомился во время своего пятимесячного путешествия по стране. На фоне "бесплодной пустыни европейской цивилизации" Греция и её население видится писателю как по-прежнему живой организм, не затронутый гниением высокоразвитых обществ, открытый всему новому, что происходит на земле Эллады буквально каждый день на каждой улице, на склоне каждой горы, на побережье каждого острова прямо под носом местных жителей, которые, казалось бы, привыкли к этим пейзажам и просто не могут заметить никаких изменений, да и сам факт этих изменений будет маловероятен на взгляд европейца. Турист видит море, небо и солнце в нём, и по прошествии недели уезжает с загаром и мимолётными воспоминаниями, в то время как грек дышит вместе со своей землёй, кормится ею и ощущает её сердцебиение.

<...>
Я выбрал этот образ наугад, но сколь он уместен и точен! Когда я думаю о Кацимбалисе, наклоняющемся, чтобы сорвать цветок, растущий на голой земле Аттики, передо мною встаёт весь греческий мир, его прошлое, настоящее и будущее. Я вновь вижу округлые низкие курганы, в которых были захоронены знаменитые мертвецы; вижу сиреневый цвет, в котором жёсткий низкорослый кустарник, выветренные скалы, громадные валуны на дне пересохшей реки сверкают слюдяным блеском; я вижу плывущие по морю миниатюрные строва, отороченные ослепительно белой каймой прибоя; вижу орлов, взлетающих с головокружительных уступов недоступных горных вершин, их мрачные тени скользят по цветистому ковру земли снизу; я вижу одинокие фигуры пастухов, бредущих со своими отарами через каменистый перевал, и руно овец, золотое, как во дни легенд; я вижу женщин, собравшихся у источника в оливковой роще, — их одежды, жесты, разговоры не изменились с библейских времён; я вижу величественного почтенного священника — совершенное сочетания мужского и женского, лик его светел, приветлив, покоен и исполнен достоинства; вижу геометрический природный узор, созданный самой землёй в оглушающей тишине. Греческая земля раскрывается передо мною, как Книга Откровения. Я никогда не знал, что земля вмещает в себя столь многое; я ходил будто с завязанными глазами, спотыкаясь и неуверенно нащупывая путь; я был горд и самонадеян, доволен фальшивой, ограниченной жизнью городского человека. Свет Греции открыл глаза мои, проник в мои поры, обогатил душу. Я вернулся в мир, найдя истинный центр и реальный смысл революции. Никакие военные конфликты между народами земли не могут нарушить это равновесие. Греция может быть вовлечена в войну, как сейчас вовлекают в неё нас¹, но я категорически отказываюсь быть чем-то меньшим, недели гражданин мира, коим мысленно объявил себя, когда стоял в гробнице Агамемнона. С того дня моя жизнь посвящена возрождению утраченной божественности человека. Мир всем людям, говорю я, и да будет жизнь более полной!

FINIS

Вырванное из контекста последнее предложение не должно звучать так слащаво, как может показаться; это послание звучит из уст писателя как эссенция всего приобретённого им опыта, испытанных ощущений, данных ему греческой землёй и её живой, находящейся всегда рядом с каждым живущим там историей.

¹ Строки писались в канун Второй Мировой войны.

Есть сходство?

"Мощи святителя Спиридона Тримифунтского впервые прибудут в Москву с острова Корфу" (ссылка). Пришло в голову:

Мощи св. Спиридона Тримифунтского

<-?->

Эндорука T800

И ещё. Как в анекдоте: "И эти люди запрещают мне ковырять в носу?!". Хотят Ленина хоронить, пусть сначала закопают части всех своих трупов.

Генри Миллер, "Колосс Маруссийский"

<...>
Дождь шёл всю ночь, и когда мы утром спустились к завтраку, продолжало лить. Даррелл, всё ещё чувствуя себя до некоторой степени англичанином, потребовал принести ему два яйца, сваренных в мешочек. Нэнси и я почти уже покончили с чаем и тостами, когда принести яйца. Даррелл взял одно, слегка стукнул по тупому концу. Сварены всмятку и уже успели остыть, пожаловался он, подзывая колокольчиком официантку, которая оказалась женой хозяина. «Пожалуйста, поварите подольше, — попросил он. — Оба». Мы ждали минут десять-пятнадцать. То же представление и тот же результат. Только на сей раз яйцо оказалось разбито слишком сильно, чтобы возвращаеть его на кухню. Тем не менее, полный решимости получить свои яйца, Даррелл снова позвонил. Едва сдерживая ярость, он подробно объяснил, как он хочет, чтобы ему сварили яйца. «С этим не возитесь, — сказал он, — возьмите второе и просто покипятите его ещё немного — и побыстрее, пожалуйста, я не могу сидеть здесь всё утро». Женщина ушла, пообещав сделать, как он просил. На сей раз ожидание затянулось. Мы с Нэнси заказали ещё чаю с тостами. Выкурили по паре сигарет. Наконец, заслышав странный шум внизу на улице, я встал, чтобы взглянуть в окно, и заметил женщину, которая спешила через площадь, держа зонтик над головой, а в руке — яйцо. «Вот и оно», — сказал я. «Оно? Что ты имеешь в виду?» — поинтересовался Даррелл. «Как что, яйцо! Она несёт его в руке».
«Что всё это значит?» — потребовал Даррелл объяснения, принимая холодное яйцо и разбивая скорлупу. «У нас нет плиты, — призналась женщина. — Пришлось идти к пекарю, чтобы сварить его. Теперь оно достаточно сварилось?»
Даррелл сразу сменил тон на примирительный. «Прекрасно сварилось, ответил он, энергично стуча ложечкой по скорлупе. И, благодарно улыбаясь ей, добавил по-английски: — Дура чёртова, неужели не могла сказать сразу? Бог ты мой, теперь оно как камень».
<...>

Генри Миллер, "Колосс Маруссийский"

Выпущен Debian GNU/Linux 4.0

Наконец-то, общественность уже не надеялась! Эта штука на пару с относительно недавно вышедшей Slackware 11 создаёт прекрасную среду для ежедневных радостей и печалей администраторов, разработчиков, пользователей и всех остальных компьютерных мазохистов.

Генри Миллер, "Колосс Маруссийский"

<...>
В музее я снова подошёл к исполинским статуям из Фив, чей образ не переставал меня преследовать, и наконец мы оказались перед поразительной статуей Антиноя, последнего из богов. Я не мог мысленно не сопоставить эту самую необыкновенную идеализацию в камне вечной двойственности человеческой натуры, столь смелую и простую, столь истинно греческую в лучшем смысле этого слова, и литературный образ, созданный Бальзаком в «Серафите», неопределённый, мистический и, выражаясь человеческим языком, совершенно неубедительный. Ничто не может передать лучше переход от света к тьме, от язычества к христианской концепции жизни, чем эта загадочная фигура последнего бога на земле, который покончил с собой, бросившись в Нил. Выделяя в человеке духовное, христианство сумело только лишить его плотского; человек по природе своей ангел, в ком мужское и женское соединяются, являя возвышенное бесплотное существо. Греки, напротив, всё облекают плотью, таким образом воплощая дух и давая ему вечную жизнь. В Греции всегда ощущаешь вечность, присутствующую здесь и сейчас; в тот момент, когда возвращаешься в Западный мир, не важно, в Европу или Америку, это чувство телесного, вечного, духа вопрощённого, пропадает. Мы живём в текучем времени среди развалин исчезнувших миров, изобретая средства самоуничтожения, не задумываясь о своей судьбе или участи, не ведая ни мгновения мира, не имея ни капли веры, не умея молиться, — как дикари, бессильные и телом и духом, деятельные не как личности, но как микробы в организме больного.
<...>

Генри Миллер, "Колосс Маруссийский"