Генри Миллер, "Плексус".

<...>
 Что крайне интересовало меня в детстве и что не перестаёт интересовать по сей день — это слава и чудо вылупления из яйца. Бывают в действе благоуханные дни, когда, возможно, из-за какого-то замедления времени выходишь за дверь не в явный, а в дремлющий мир. Не в мир человека и природы, а в неодушевлённый мир камней, минералов, предметов. Неодушевлённый мир, раскрывающийся бутоном... Остановившимся от удивления детский взглядом, затаив дыхание, ты наблюдаешь, как в этом царстве латентной жизни начинает медленно пробиваться пульс. Ощущаешь невидимые лучи, вечно струящиеся из самого отдалённого космоса, и понимаешь, что такие же лучи испускаются одинаково микрокосмосом и макрокосмосом. «Что вверху, то и внизу»¹. И ты в одно мгновение освобождаешься от иллюзорного мира материальной реальности и с каждым шагом вступаешь заново в carrefoui² всех этих концентрических излучений, каковой единственно и является истинной сущностью всеохватывающей и всепроникающей реальности. Смерть не существует. Всё сущее есть изменение, колебание, создание и пересоздание. Песнь мира, заключённая в каждой частичке той специфической субстанции, что мы именуем материей, несётся вперёд в неравновесной гармонии, проникая собой ангелическое существо, дремлющее в оболочке физического тела, называемого человеком. Стоит такому ангелу принять на себя бремя владычества, и физическое существо начинает неудержимо цвести. И во всех царствах мира начинается тихое и настойчивое цветение.
<...>

¹ Основное положение Гермеса Трисмегиста, мага и учёного, предположительно жившего в Египте пять тысяч лет назад. — Примеч. ред.

² Перекрёсток, развязка (фр.).

Генри Миллер, "Плексус".

<...>
 В отличие от меня Стенли, как и все шовинисты, прослеживал своё растительное происхождение лишь до возникновения польской нации, то есть до припятских болот. Там он лежал — лаской, увязнувшей в тине. Своими щупальцами он дотягивался лишь до национальных границ Польши. Он так и не стал американцем в истинном смысле слова. Для него Америка была не страной, а состоянием транса, позволявшим ему передать потомству свои польские гены. Любые отклонения от нормы (то есть от польского типа) приписывались осложнениям, неизбежно возникающим при любом приспособлении или адаптации. Всё американское в Стенли было лишь прививкой, следы которой должны были рассосаться в поколениях, берущих начало из его чресел.
 Мысли и заботы подобного рода Стенли открыто не выражал, но они у него были и часто проявляли себя в форме намёков. Верный ключ к его действительным чувствам всегда обнаруживало ударение, которое он делал на той или иной фразе или слове. В глубине души он противостоял тому новому миру, в котором жил. Он лишь поддерживал в нём свою жизнь. Так сказать, лишь следовал процедуре, ничего более. Чисто негативный опыт его жизни, однако, не становился от этого менее действенным. Всё дело было в подзарядке батарей: его дети установят с миром необходимый контакт. Через них расовая энергия поляков, их мечты, их устремления, их надежды обретут новую жизнь. Сам же Стенли готов был удовлетвориться пребыванием в промежуточном мире.
<...>

Генри Миллер, "Плексус".

<...>
 На Сорок второй улице Мона ныряет в подземку, чтобы через несколько минут вынырнуть из неё на площади Шеридан-сквер. Здесь её маршрут становится по-настоящему беспорядочным. Софи, следуй она и впрямь за нею по пятам, было бы нелегко за ней угнаться. Виллидж — это сеть лабиринтов, скроенная по образу и подобию убогих и бестолковых снов ранних голландских поселенцев. Здесь, на исходе извилистых улочек, вы почти неминуемо встречаетесь лицом к лицу сами с собой. Узкие проходы между домами, улочки, погребки и мансарды, площади, развязки на три стороны, дворы — всё нелепое, угловатое, ассиметричное и бестолковое: единственное, чего тут не хватает, так это мостов Милуоки. Иные из кукольных домиков, зажатые между мрачными доходными домами и ущербными стенами фабрик, дремлют здесь, в вакууме времени, многие десятилетия. Сонное, призрачное прошлое проступает на фасадах, на странных названиях улиц, на миниатуюрности, привитой здешним местам голландцами. Настоящее заявляет о себе воинственными криками уличных мальчишек и глухим гулом уличного движения, колеблющего не только подсвечники в домах, но даже ушедшие в землю фундаменты зданий. И надо всем владеет причудливое смешение рас, языков и привычек. Выбившиеся на поверхность американцы, кто бы они ни были: банкиры, политики, судьи, люди богемы или истинные художники, — все немного свихнувшиеся... Здесь всё дёшево, безвкусно, вульгарно или фальшиво. Минни-Кошёлка тут ровня тюремному смотрителю, притаившемуся за углом. Истинное братание осуществляется лишь на самом дне плавильного котла. И все притворяются, будто это место — самое интересное в городе. В квартале полно эксцентриков и чудаков: они сталкиваются и отскакивают друг от друга, подобно протонам и электронам в пятимерном мире, фундаментом которому служит хаос.
 Как раз в Виллидж Мона чувствует себя как дома, и только тут она может быть до конца собой. Тут она встречает знакомых на каждом шагу. Эти встречи разительно напоминают коловращение муравьёв во время их лихорадочного труда. Разговор осуществляется через антенны, которыми они яростно манипулируют. Не произошло ли где поднятие почвы, жизненно угрожающее муравейнику? Люди взбегают по лестницам и с лестниц сбегают, приветствуют друг друга, жмут руки, здороваются носами, эфемерно жестикулируют, проводят предварительные и официальные переговоры, кипятятся и надуваются, говорят по радио, раздеваются и переодеваются, перешёптываются, предупреждают и угрожают, упрашивают, участвуют в маскарадах — всё в точности как у насекомых и со скоростью, на которую способны лишь насекомые. Даже занесённый снегом Виллидж пребывает в постоянном движении и возбуждении. Хотя абсолютно ничего существенного эта деятельность не порождает. Утром болит голова, вот и всё.
 Подчас, однако, в одном из домов, которые замечаешь только во сне, можно углядеть передвижение бледного и робкого существа, обычно сомнительного пола, принадлежащего миру Дюморье, Чехова или Алена-Фурнье. Зваться оно может по-разному: Альмой, Фредерикой, Урсулой, Мальвиной; главное, чтобы имя гармонировало с золотивно-каштановыми прядями, прерафаэлитской фигурой, гэльскими глазами. Существо редко выходит из дому, а если выходит, то лишь в предрассветный час.
 Мону фатально тянет к тамим фигурам. Её отношения с ними окутаны покровом тайны. Спешка, которая гонит её по текучим улочкам, может и не таить в себе ничего более важного, нежели покупка дюжины белых гусиных яиц. Нет, нет, никакие другие яйца не подойдут. En passant¹ ей может прийти в голову удивить свою серафическую подругу, подарив старомодную миниатюру, источающую запах фиалок, или кресло-качалку родом с холмов Дакоты, или табакерку, отделанную благоухающим сандаловым деревом... Первым делом подарок, потом несколько пахнущих типографской краской банкнотов. Как в грозу между двумя ударами грома и молнии, она, запыхавшись, появляется и так же, запыхавшись, исчезает. Даже Ротермель удивился бы тому, как быстро и на какие цели тратятся его деньги. Мы же, встречающие её в конце столь хлопотливо проведённого дня, узнаём, что ей удалось купить немного продуктов в бакалее и раздобыть совсем немного наличных. На Бруклинской стороне мы говорим только о мелочи, считающейся в Китае наличными. Как дети, мы играем в пятаки, гривенники и пенсы. Доллар — это понятие абстрактное, используемое лишь в сфере высоких финансов...
<...>

¹ По пути, походя (фр.).

Cowon iAudio X5

Цифровое безумие продолжается. На полугодие дочки в подарок ей был приобретён MP3-HDD-плеер с Linux 2.2 внутри, 30 Гб жёсткого диска, видео MPEG4 на 160x128x260*10^3, музыкой MP3/OGG/WMA/ASF/FLAC/WAV, картинками JPEG, FM-радио, диктофоном, прямым подключением некоторых цифровых фотокамер для скачивания в себя снимков и 35 часами автономной работы.
Ей Чайковского и Вагнера, мне Accept, Megadeth и Сектор газа.

Генри Миллер, "Плексус".

<...>
 Вот какой урок я выношу для себя, вновь и вновь читая о жизни Ван Гога. Его предсмертное отчаяние, его безумие, его самоубийство; что мешает истолковать всё это как божественное нетерпение? «Царство Божие внутри нас, — кричал он современникам. — Отчего же вы медлите?»
 Мы проливаем крокодиловы слёзы над его печальной кончиной, забывая о том, какая ослепительная вспышка сверкнула в её канун. Разве мы плачем, когда солнце скрывается в океане? Лишь на краткие мгновения — до и после исчезновения — являет оно нам своё немыслимое великолепие. На рассвете оно воскресает, по-новому великолепное, а может, и вовсе иное. На протяжении дня оно согревает и поддерживает нас, но мы этого не замечаем. Мы знаем, что оно есть, мы рассчитываем на него, но не рассыпаемся в благодарностях, не возносим ему молитв. Великие ясновидцы вроде Ницше, Рембо, Ван Гога — солнца рода человеческого; у них та же участь, что и у небесных светил, лишь когда они канут — или канули — в небытие или вечность, открываются нашим взорам сияние их славы. Тоскуя по их закату, мы невидящим взглядом скользим по новым солнцам, не замечаем, что они уже взошли. Оборачиваемся назад, заглядываем вперёд, но не проникаем в суть того, что лежит перед нами. Даже когда нам приходит в голову вознести мольбу солнцу, дающему нам, смертным, свет и тепло, ни секунды не задумываемся о тех солнцах, что сияли над горизонтом с первых дней творения, бездумно уверовав в то, что во Вселенной достанет светил.
 Истинно так: Вселенная купается в свете. Всё живо, всё зажжено. Человек — он тоже пронизан неистощимой солнечной энергией. Странно: лишь в уме человеческом царит тьма и оцепенение.

 Стоит кому-то обнаружить в себе чуть больше света, чуть больше энергии (здесь, на земле), как человеческое общество отторгает его. Награда на ясновидение — сумасшедший дом или крест. Похоже, наше естественное обиталище — серый, безликий мир. Так случалось всегда. Но этому миру, этому положению вещей приходит конец. Нравится нам или нет, с повязкой на глазах или без, но мы вступаем на порог нового мира. Нам придётся и понять и принять его, ибо великие ясновидцы, которых мы отторгли, необратимо трансформировали наше видение. Нам придётся, вместе и поодиночке, стать свидетелями чудес и кошмаров. Мы будем многооки, словно бог Индра. На нас надвигаются звёзды, даже самые отдалённые.

 Мы шагнули так далеко, что можем констатировать существование миров, о которых древние даже не помышляли. Мы способны прозревать целые вселенные, недоступные нашему взгляду, ибо умы наши уже могут различать источаемый ими свет. И в то же время способны зримо представить себе картину нашего полного истребления. Но неужто наша участь предрешена? Нет. Наша вера сильнее нас самих. Нам открыто величие вечной жизни — той, которая дарована человеку и существование которой мы всегда отрицали. Мы слабо сопротивляемся, твердя, что мы — люди, всего лишь люди. Но, будь мы вполне людьми, нашим возможностям не было бы предела, мы были бы готовы к любым неожиданностям, нам был бы доступен любой распорядок бытия. Нам нужно ежедневно, ежечасно, будто молитву, напоминать себе, что наша жизнь неизмеримо богаче наших представлений о ней. Что пользы в идолопоклонстве! Объектами поклонения впору стать нам самим. Коль скоро, отринув страх и преграды, мы действительно осознаем, кто мы по сути.
 «Мне больше нравится, — писал Ван Гог, — писать глаза людей, нежели храмы и соборы. Ибо в глазах человеческих есть нечто, чего нет в соборах, как бы величественны и прекрасны ни были последние...»
<...>

Генри Миллер, "Плексус".

<...>
 Однажды вечером, когда мы не спеша прогуливались по Второй авеню и я как раз собирался в очередной раз бросить взгляд на витрину книжной лавки, с которой смотрело на прохожих лицо Достоевского (его портрет с незапамятных времён придавал лавке респектабельность), нас настигло бурное приветствие человека, которого Артур Реймонд именовал не иначе, как старейшим из своих друзей. Перед нами был Нахум Юд собственной персоной. Нахум Юд писал на идише. Низкорослый, с огромной головой, поросшей рыжими волосами, он производил неизгладимое впечатление своей физиономией, словно вытесанной грубым резцом и более всего напоминавшей кувалду. Стоило ему начать говорить, и вас осыпало дробью: слова буквально цеплялись одно за другое. Открывая рот, Нахум Юд не только шипел и вспыхивал, как бикфордов шнур, но и фонтанировал, обдавая собеседника неиссякаемым потоком слюны. Акцент у него, выходца из Литвы, был поистине чудовищный. А улыбка — неподражаемая, как у ощерившегося крупнокалиберного орудия. Она придавала его лицу свирепое обаяние Джека-фонарщика.
 Я никогда не видел, чтобы Нахум Юд пребывал в ином состоянии, нежели кипуче-эйфорическое. Вот он только что открыл для себя нечто чудесное, нечно неслыханное, нечно неповторимое. Само собой, изливая на вас свой энтузиазм, он попутно обдавал вас каскадом брызг. Однако струя, выплёскивающаяся меж его передних зубов, имела то же ободряющее действие, что и игольчатый душ. Правда, подчас вместе с нею на ваших щеках имели шанс приземлиться несколько непрошеных семечек.
 Ухватившись за книгу, которую я держал под мышкой, он прорычал:
 — Что это вы читаете? А-а, Гамсун. Отлично! Прекрасный автор. — И продолжал, не оставив себе времени поздороваться: — Надо нам привесть где-нибудь и потолковать. Вы куда направляетесь? Кстати, вы обедали? Я проголодался.
 — Прошу прощения, — заметил я, — мне нужно взглянуть на Достоевского.
<...>

Генри Миллер, "Плексус".

<...>
 — Знаешь что, давай выпьем? Что проку состязаться с Сезанном? Я знаю, Генри, где собака зарыта. Суть дела — не в этой картине и не в той, что я написал перед этой; она в том, что всё в моей жизни шиворот-навыворот. Ведь творчество — не что иное, как отражение самого творца, что он изо дня в день чувствует и думает, не правда ли? А что я такое с этой точки зрения? Старая калоша, которой давно пора на помойку, разве нет? Вот ведь как обстоит! Ну, за помойку! — И поднимает стакан, с болью, с неподдельной болью сжав губы.
 Ценя в Ульрике его непритворное преклонение перед большими мастерами, полагаю, я восхищался им и за то, сколь успешно он исполнял роль вечного неудачника. Не знаю никого другого, кому удавалось бы так высвечивать в своих постоянных крушениях и провалах некое подобие величия. Можно сказать, он обладал неповторимым даром заставить собеседника почувствовать, что, возможно, лучшее в жизни помимо художественного триумфа — это тотальное поражение.
<...>

Котская любовь

В двуличной нашей жизни есть мгновенья,
Когда, поддавшись гнёту бытия,
Отчаявшись, одни лишь сожаленья

Показываешь свету ты. В себе тая
Проблемы с Windows, Jabber, cisco.com,
Ты раздражаешь изнутри себя.

Взглянув на ленту новостей мельком,
Приходит чувство горести нечистой,
И детская кровать полна дерьмом.

И вдруг! Любовь и шерсть! Союз пушистый
Слил вместе двух скотов на каменном полу.
Движенья их, их выкрик сладострастный

Звенит в ушах. Конечно, не могу,
Евгения, в услуге отказать
Тут поместить соитье в стиле "ню".

Однако ж должен здесь сказать,
Что вместо скотских извращений
Давно пора тебе со мной уже бухать

Текилу, водку, и всё это без сомнений.

Запах тлена.

Держу в руках коробку духо́в. Называются Chanel Chance Eau de toilette. "Eau fraiche" не нашёл, извини. Надпись: "Не употреблять внутрь.". Ну это ладно. Развеселило содержимое пузырька за 2090 рублей, не поленюсь, перечислю:

• Alcohol;


• Parfum (fragrance);


• Aqua (water);


• Linalool;


• Limomene;


• Bytilphenyl methylpropional;


• Benzyl alcohol;


• Benzyl benzoate;


• Benzyl salicylate;


• Citral;


• Citronellol;


• Columarin;


• Eugenol;


• Geraniol;


• Hexyl cinnamal;


• Hydroxycitronellal;


• Hydroxysohexil 3-cyclohexene carboxaldehyde;


• Ethylhexyl methoxycinnamate;


• Bytil methoxydibenzoymethane;


• Ethylhexin salicylate;


• CI 15985 (yellow 6);


• CI 14700 (red 4);


• CI 19140 (yellow 5).

Всем известна формула C₂H₅(OH), так чего же боле?

Истья-2007.

С 7 по 22 июля приглашаю бушевать! Взорви себя изнутри!

Сначала — карта окрестностей, сразу многое становится понятным. Дорога из Москвы — сверху по Киевскому шоссе, или, если ехать своим ходом, можно проехать по Калужскому.
От м. "Тёплый стан" ходит междугородний автобус "Куриловский", билет стоит около 80р., дорога занимает часа полтора. Снова смотрим на карту: дорога идёт всё время прямо, у Балабаново автобус поворачивает налево — до места осталось минут десять. Проезжаем ориентир — перекрёсток с Калужским шоссе, потом горбатая дорога идёт вдоль леса с развалившимися пионерлагерями по левую сторону, потом лес сменяется полями, и через пару минут остановка, надо выходить. Водителю надо сказать, чтобы остановил "на повороте на Грачёвку". Там на остановке и договоримся встречаться. Дорога направо — на ту самую Грачёвку, налево — к нам.
Для тех, кто любит ездить на электричках, есть другой вариант. Киевский вокзал, электричка например до Малоярославца — главное, надо свериться с расписанием, что она останавливается в Обнинске, хотя они почти все там тормозят. Там на автобусной станции надо узнать, какой автобус идёт до Истьи или Воробьёв. Это скользкий вариант, потому что автобус может быть часа например через четыре или не быть сегодня вообще.

Как жить?!

Состояние лагеря можно описать одним словом: разруха. Раньше хорошие, но теперь ветхие дома, уличный сортир-будка, вода из колонки, порой самостоятельная сборка кроватей из валяющихся на полу деталей — это ли не отдых после скучной конторы, глаженого галстука и глянцевых пидорских туфлей?! В этом году есть один нюанс: мы везём туда ребёнка. Соответственно, если раньше гости дорогие селились вместе с нами в комнате, то теперь по понятным причинам всем надо расселяться по соседним апартаментам — днём ребёнок грудь сосёт, ночью песни поёт. Жить, надеюсь, будем в доме на отшибе, в нём четыре комнаты, одну из которых мы возьмём по путёвке, а остальные силой. Белья никакого, максимум матрац найдём, так что пункт номер один: берите с собой что вам для спанья надо, одеялко, а если есть спальник — замечательно! С нашей стороны обещаем железную кровать, стол и стул, если их все ещё не пустили на дрова.

Что ж здесь делать?!

Три места на той же карте (увеличьте при необходимости), где можно искупаться. Рядом есть речка с одним пляжиком и песочным дном, но место там неглубокое, человеку среднего роста по грудь. Километрах в двух деревня Миньково, там искусственный пруд с дамбой, глубина, негрязная вода, на противоположном от входа в воду берегу обычно висит тарзанка. И в пяти километрах опять же искусственное озеро с более чистой водой, где всегда [было] мало народу. Идти туда не скучно, сначала будет пыльная свиноферма, потом немного леса, а потом бывшая военная зона ПВО, сейчас отданная под дачи, встречаются даже трёхэтажные. Часть домов заброшена, можно помародёрить. Есть брошеные входы в подземные сооружения, карьер, кое-где встречаются окопы и колючая проволока, в общем интересно. Да, есть ещё Победа, большой посёлок, но туда без машины или велосипеда не добраться, больно далеко. Там большое озеро, хорошая вода, но всегда много народу.
Ну и конечно костёр и шашлык хоть всю ночь. Дрова добываются пилой прямо на территории, сухостой в наличии. Пункт второй: шашлык лучше везти из Москвы. Водка, пиво, сок, овощи, хлеб, сосиски, сухари — всё можно взять на месте, но мясо лучше мариновать в городе и везти с собой, разве что можно взять там куриных ног...
Кормёжка там трёхразовая в столовке, в корпусе (двухэтажное кирпичное здание) телевизор с двумя программами — первой и третьей :-) . Есть ФОК, "Физкультурно-оздоровительный комплекс", жуткое зрелище снаружи и внутри.
Пункт третий: одевайтесь по погоде, плюс тёплые вещи на вечер, потому что спать придётся в неотапливаемом помещении. Кроме шуток, алкоголь хорошо помогает, я никому не предлагаю напиваться, я предлагаю выпить поллитру, взорваться изнутри, выпустить в эфир настоящего себя и тёпленьким завалиться спать.

Что жрать?!

В Воробьях есть три магазина со всем, что нужно для разгула страстей, в том числе и мясо; идти туда минут 40. В самой Истье тоже есть пара черножопых палаток, есть почти всё, но шашлыка там не купишь.

Мама, я хочу домой!

Вход рубль, выход — три. На остановке можно постоять полчасика-часик и дождаться автобуса до Обнинска, откуда прямая дорога в Москву на электричке. Если повезёт, то в будний день можно сесть на тот же "Куриловский", который довезёт до Тёплого стана; расписание в принципе известно.

Самым смелым.

Для тех, кто после всего рассказа всё-таки решился приехать, привожу несколько фотографий, характеризующих местные "красоты".


За этими двумя товарищами можно разглядеть то озеро, которое есть в Победе.



За этой широко известной в узких кругах дамой — миньковский пруд.



Спальные места. Это ещё ничего, убрано-приглажено!



Речку рядом с территорией лагеря мутит Юлий Гуглев.



Вот так мы питаемся.



Апокалиптические виде́ния свинофермы.



А это наша терраска.